Полина Потапова, Челябинск. Поэзия. I место * * * Заштопаны шторы, заклеены окна, записана осень на видеопленку, клеенка протерта, но эти волокна похожи на тонкие жилки ребенка; похоже -- зима, но замазаны щели, завязаны ветры в узлы к переезду на новое место, на прошлой неделе оплачено три равноценных триместра, назначена дата: сезон межосенья, а может, межосенья или межзимья, скорее всего -- рождество, воскресенье: рождение заново невыносимо в осенней грязи, и поэтому снежно должно быть за окнами в пику простуде, и будет обидно и стыдно, конечно, что нежного белого в доме не будет: закрыты, забиты, залеплены дыры от мягкого снега, и наглухо, напрочь захлопнуты двери и окна квартиры, и сиро, и серо в ней, утром и на ночь зачитаны сказки, застираны тряпки, пеленки и чепчики сложены стопкой, и кнопка звонка чей-то лапкой в перчатке нажата и взорвана ядерной кнопкой, и пусто от взрыва, и тихо от звона, и сорваны шторы, и выбиты стекла, и блеклая, бледная сухость сезона от снега, который растаял, промокла... Зашорены мысли, зашторены чувтва... За что? Не за то ли, что свят и порочен, за то, что так тесно тебе и так пусто, за то, что ты маленький. Очень. Октябрь 2002 * * * Мы с тобой не друзья, не враги, не супруги -- ни один, и ни два, и ни три, нам быть вместе нельзя -- мы застрянем друг в друге и взорвемся собой изнутри; без забот и без бед ты блуждаешь по краю, но пройти успеваешь за всех, я -- две тысячи лет урожай собираю с опозданьем в две тысячи вех; ты идешь налегке, и поэтому прямо, не сутулясь -- без ноши легко, а в моем рюкзаке -- пятьдесят килограммов переросших иссохших стихов. Февраль 2002 * * * Носиком-клювиком девочка-птичка ловко и точно выклевывает черные буковки с белой странички, но не глотает -- выплевывает черные буковки, черточки, точки, лишние и неуместные, и получаются точные строчки -- чудные строчки, прелестные!.. Черный галчонок, волшебная птичка, вместе мы быстро управимся -- может, ко мне залетишь на страничку? (Очень твой клювик понравился.) Январь 2002 Песня Хлои* Не колдунья и не фея -- лжет ладони линия; у меня в груди -- нимфея, водяная лилия, изнутри мой сок лакает и алкает боль мою, корни в сердце мне пускает, стонет песней сольною, а меня саму не слышно -- я нимфеей выпита, грудь дышала формой пышной, а теперь -- увы, не та: внутренний источник высох -- жаждою замучена, на сухой ладони мыса согнута излучиной, и смеяться неохота, и совсем не плачется -- заняла мое болото лилия-захватчица... Я заплачу, я сумею -- слезы в изобилии -- в них я утоплю нимфею, водяною лилию. Январь 2002 _______________________ * Хлоя -- героиня романа Бориса Виана "Пена дней". * * * Я Вас люблю... Люблю, но Вас ли? Тебя люблю я или Вас? Когда меня водили в ясли, Вы во второй ходили класс, -- А значит Вас люблю. Но я ли Предмет пусть Вашей, но мечты? Вы высотой меня пленяли, Но Вы боялись высоты! Тебя люблю я... Но люблю ли? А может, я тобой больна? Напьюсь спасательных пилюль, и -- Я и свободна, и вольна Любить без риска и без боли, Без соли -- только и всего? Я Вас люблю. Чего же боле? -- А ничего. 24(25).10.2001 * * * Я твое повторяю имя по ночам во тьме молчаливой, когда собираются звезды к лунному водопою... (Федерико Гарсиа Лорка, "Если б мог по луне гадать я") Ты не помнишь меня, Федерико? -- Мы встречались с тобой в прошлой жизни: ты был предан Луне и Отчизне, я -- анафеме, глупо и дико: я не ведьма, а просто дикарка, не святым поклоняюсь я ликам -- ты же помнишь меня, Федерико: не крещеная и не татарка, не преступница и не святоша, я -- холодное лунное тело, я к земному давно охладела, Федерико, я знаю, ты -- тоже; ты -- лунатик, расстрелянный подло у Источника Слез -- я не плачу -- Федерико, я что-нибудь значу хоть сейчас для тебя... или поздно? Федерико, я тоже в июне родилась -- ты почувствовал это? -- ты смотрел на меня с того света в эту светлую ночь полнолунья, ты купался в реке лунных бликов, ты дышал чистотой и прохладой... Но зачем ты расстался с Гранадой? -- Ты остался с Луной, Федерико? ................................................ Я жила в прошлой жизни в каморке, и луну я лакала из миски -- ты был близко ко мне, очень близко, лунный Лорка. Декабрь 2001 Дедушкины валенки Зима. Дед закроет квартиру -- на улице явно светлей, и вот белый двор -- в черных дырах, в глубоких следах костылей; ни злости во взгляде, ни гнева -- боль, жалость да чувство вины: жаль дедушке валенок, левый, что снега не видел с войны, и шутит он с правой ногою: тебе, мол, живется легко -- а сам хотел что-то другое сказать -- да застрял в горле ком... ................................................ И снова зима -- зря помянута к ночи тень зимы прошлой, старой. Тугой паутиной затянуты два валенка: левый и правый. Январь 2002 Из цикла стихотворений "Двенадцать розовых лепестков" I В небесной глади растворенье, С речным течением слиянье -- Счастливый миг воспоминанья Начала божьего творенья. Омыт прозрачною рекою Из недр земли обетованной Незамутненный, первозданный Миг лучезарного покоя. И помыслы чисты кристально: На краткий миг -- о жизни длинной; И нераскрытостью невинна Нетронутой  П р и р о д ы  тайна. II Не грусти -- мы все еще вместе, этот мир не так уж суров: он позволил нам встретиться лет через двести в одном из прекрасных миров. Здесь слова теряют значенье: отраженье мира -- в глазах, здесь Любовь не нуждается в определеньи, а мы - в возвращеньи назад. Позади -- земные потери, царство боли, холода, тьмы; впереди -- яркий свет из распахнутой двери, за нею -- Л ю б о в ь  и мы. III Ты чувствуешь дыханье Чуда Чарующей, волшебной силы, Ты слышишь Музыку повсюду -- Не правда ли, она красива? Ты по воде идешь неслышно -- Река полна своих мелодий, И видишь ты: тебе Всевышний Указывает путь к Свободе: Ты над землею, но под небом -- Земля чиста, а небо ясно, Ты никогда так счастлив не был Между Красивым и П р е к р а с н ы м. * * * Изгибы души моей выпрямлены, тугою струной натянуты: с тобою при всех я "на Вы", при мне "на ты" Вы не со мной, хотя "на ты" -- не то, что мне хочется выцарапать на теле стекла морозного -- то ближе становитесь Вы, то опять приблизиться невозможно к Вам... Мне так опротивела маска твоя -- никак не сойдет хандра с лица, а я ведь негрубая, ласковая, а я ведь хочу понравиться, а я не желаю быть выслушанной, молчанием зацелованной: скажи, что не надо "на Вы" -- душа на- готове, а тело сковано -- и снова "на..." Декабрь 2001 * * * Конец пути -- в его начале, И у младенца на лице Уже стоит печать печали О затянувшемся Конце. Лунный свет Фиолетовый снег, фиолетовый иней -- спящий город луною светится, город видит во сне, фиолетово-синем, что луна -- на девятом месяце: третью тысячу лет в полнолунии город -- бесконечно луна беременна, фиолетовый свет льется небом за ворот беспросветно слепого Времени; город страхом объят: он боится проснуться, он смертельно боится этого, потому что горят нерожденные лунца ослепительно фиолетово. Февраль 2002 * * * свернулась в комочек: кошечкой крохотной, девочкой маленькой стала -- устала большой; потерянной кукольной ножечкой вот бы спрятаться в валенке -- и чтобы никто не нашел. * * * Сверчок повесился и больше не сверчит... В прихожей время выплетает паутины, Под слоем пыли -- заурядные картины, А за картинами -- простые кирпичи. На кухне -- запах маринованных опят, Привычный дух обыкновенных дней рождений, По дому бродит бесприютная тень тени, И половицы от ходьбы ее скрипят. Кряхтит и кашляет приемник-старичок, По полу стелется тоска бесцветным газом, Луна следит за этой ночью желтым глазом, А желтым глазом этой ночью стал сверчок... 19.11.2001 Считалочка Пуст кошелек плюс пуста голова плюс на часах семь ноль ноль: он опоздал плюс пустые слова минус надежда плюс боль - высох букет плюс просрочен билет плюс минус тридцать мороз плюс "у тебя никого больше нет?" минус ответ на вопрос - любит-не любит, придет-не придет минус брюнет плюс блондин, то есть январь, минус пламень плюс лед плюс минус три, два, один... Декабрь 2001 * * * Стих -- наркотик, создающий видимость Временного, краткого блаженства. Я впадаю в страшную зависимость От несовершенства Совершенства. Я теряю дар ориентации В мутном, зашифрованном пространстве, Находясь в пространственной прострации И отчасти -- в трансцендентном трансе. Стих -- наркотик, полностью одобренный Министерством здравоохраненья. Лучшие сорта приправ отобраны Для отвара трав стихотворенья. Наглотаюсь я лекарств божественных -- И невольно возвращаюсь в детство. Тратить Жизнь на эти путешествия -- Значит, жить легко и не по средствам. Сколько средств в поездки эти вбухано! Сердца средств -- до первой остановки... Я боюсь однажды ночью кухонной Умереть от передозировки. 11(12).11.2001 * * * и надеваю чашуйчато-рыбье платье, сшитое к празднику кем-то (никем), не мной -- я не умею, я только немею в объятьях, то есть молчу, оставаясь холодной женой, а не любовницей -- я не кричу в постели, платьев не шью, не пишу (ни бум-бум) программ -- я не умею, я только рисую пастелью, то есть шифрую себя в языке пиктограмм: круг -- это ноль -- я не мать, я еще не мама, крест -- это плюс -- но зато я жена, жена... крест -- это крест, это крест, это центр пиктограммы -- это беда не моя, не моя и вина; (ск)верной женой -- это лучше, чем... нет, не лучше, лучше кричать на столе (Поздравляем. Дочь.) -- я не умею в постели, и больше не мучай, то есть не слушай меня: я как рыба, точь-в-точь. Декабрь 2001 * * * Медленно и напряженно разжимаются пальцы -- а какие все-таки могли быть объятья! Мы с тобою -- сошедшие с ума скитальцы, обезумевшие от несправедливого проклятья. Скитаемся по лабиринту невысказанных мыслей, дерзких, обреченных на невоплощенье. Над нами, светлыми, тени нависли: это, видимо, мой скепсис. -- Прошу прощенья. Постоянно и пустословно прощаем друг друга, непостоянные полоумные полубоги. Мы никогда не долетим до первого круга -- мы обречены на бесконечные земные дороги. Лабиринт без выхода и, кажется, без входа -- мы в нем родились и мы его оставим Только в результате летального исхода: надоест быть застывшими -- возьмем и растаем. Растекаться собою по извилистым коридорам немногим лучше, чем мыслию по древу. Мы сольемся с тобой -- это будет нескоро -- у меня уже давит в груди, где-то слева... Сердцевидный кулак упрямо стучит по гландам, я тебя предаю -- я подло сливаюсь с природой, я легко тебе изменяю с запахом лаванды, с горным воздухом и горько-сладким вкусом свободы. Нарушение сердечного ритма является причиной возникновения жалкого страха за собственную шкуру. Увы, за моей философски задумчивой личиной скрывается жадная, свободолюбивая натура... Оказывается, мне очень нравится дышать, и не имеет значения -- с тобой или без тебя. Если смертному Телу изменяет бессмертная Душа, это еще не означает, что она изменяет не любя. Мы с тобой невероятно похожие и нестерпимо разные, но, поверь, это еще совсем не повод для расставания. И я лишь потому одна свое воскрешение праздную, что ты сейчас от меня на немыслимом расстоянии. Когда-нибудь мы обязательно будем за пределами бесконечного лабиринта -- это плод нашей фантазии, опять же больной, безумной, но, что б ни делали, нам не сопутствует удача, а только выходит оказия. Выходит -- не вышло? Выходит, мы ходим по разным мирам, скитаемся по магнитным однополюсным параллелям. -- Так рассуждал мой гений. Когда он умирал, он все-таки предпочел Расина Корнелю... 2(3).11.98 * * * Эта любовь начиналась с ее завершения: влажная простынь, следы преступления, холод рук и в груди, и в душе, и прошенье прощения, и продолжение: что-то забытое -- повод встретиться снова, отдать и отдаться, на лестнице выкурить штучку-другую с другой не-подругой и не-любимой -- он пробовал даже повеситься -- методом проб и ошибок и бегом по кругу он излечился от этой и той, и торжественно бросил курить с не-любимыми, и не любая -- только с дыханием легким и шепотом -- женщина к жизни его возвращала, свою отдавая жизнь за него: умирая в немом ожидании то завершения (кончил ? ось), то продолженья (может, еще?), истерический смех и рыдания -- это любовь, начиналась с ее завершенья жизнь за себя и в себе (ей не чужды рефлексия, самокопание и одиночество), двое в жизни участвуют, как в похоронной процессии: не изменить, не вернуть, не свернуть -- и кривое зеркало жизнь отражает старухой костлявою, с острой косой, в колпаке и лежащей в постели между двумя раз-любившими, разом, расправою резкой она разделила их, срезала -- в теле лопнули жилки, сосуды прелюбодеяния, брызнули красным и белым детей не зачатых -- и на огромном (расстались легко) расстоянии несколько слов от руки (от нее) и печатных слов (от него): "Не продолжить ли нам отношения? " -- "Да, не продолжить" -- она наконец-то решилась, это-- любовь начиналась, с ее завершения снято проклятье -- и эта любовь завершилась. Декабрь 2001 г. Краткий курс рисунка обнаженной психологии самоубийцы Пособие для начинающих Урок 1. Черно-белый размер Белый цвет необъятен, беспределен, его всегда очень много, его не охватишь зрением, и не найдешь, где поставить точку, белым тополиным пухом он застилает черную дорогу, а дорога настолько длинна, что не вмещается в стихотворную строчку. Черный цвет ограничен, конечен, его всегда чуть-чуть не хватает, но иногда его становится так много, что даже захватывает дух, и тогда наступает июль, и вот уже над черным что-то белое летает и застилает черное, и оказывается, что это -- тополиный пух. По черно-белому телевизору почему-то показывают одно и то же: белых мужчин-самоубийц, стоящих посреди дороги "под мухой", и черных женщин, незаметно превращающихся в черных кошек и перебегающих дорогу, занесенную белым тополиным пухом. Черным по белому написано на листочке, найденном у него в кармане: "Я ухожу из жизни. Прошу никого не винить..."; она покупает цветной телевизор, но он не обращает на это внимания, он больше ни на что не обращает внимания, он продолжает жить и начинает пить. Он пьет по-черному, у него аллергия на все, кроме водки с водкой: на тополиный пух, на кошек и на женщин, которые плачут; она идет по белому тополиному пуху кошачьей походкой вся в слезах, потому что походка не сочетается со словом кошачья. Он пьет что-то белое, он постоянно прикладывается к фляжке: он думает, что фляжка скрывает цвет, и поэтому пьет; белым по черному написано на бесконечных рекламных растяжках: "Есть вещи, которые стоят того, чтобы жить". И кто-то живет... Урок 2. Смена привычного ракурса Тебя вдохновляет запылившаяся лампочка без плафона, одноного стоящая на потрескавшемся потолке и готовая разбиться о воздух с оглушительным звоном, не допрыгнув до пола, лежащего на одной руке ответственного квартиросъемщика и безответственного человека, проводящего и провожающего дни вверх ногами исключительно, потому что короткая жизнь длинною в четверть века вверх тормашками становится намного длиннее и значительней, и все пятьдесят два -- твои, и ты никому ничего не должен, ты успеваешь вырастить детей и доживаешь до поздних внуков, и, когда твои внуки плачут, у тебя мурашки бегут по коже, а вирус, сидящий под кожей, пугается этих звуков, остается одно из двух: либо вирус взрывается от страха и заполняет твою чистую кровь миллионом смертельных микробов, либо он продолжает жить, а ты постепенно оседаешь прахом на дно сооруженного тобой и перевернутого внуками гроба; но ты все стоишь на одной руке, пытаясь второй дотянуться до телефона -- не слышать голоса нерожденных детей становится все тяжелее и мучительней, и с телефонным звоном разбивается о воздух запылившаяся лампочка без плафона потому что короткая жизнь намного длиннее и значительней... Урок 3. Фаза композиции Все стоит на своих местах, все расставлено, все поставлено: точки над i, рояль в кустах, крест на себе, а гвозди в ставни вбиты, убита последняя моль метким ударом голода, скрадена боль, рассыпана соль -- два очевидных повода для расставания с этим домом, с этими мертвыми лицами... Что это было, где мы и кто мы -- за рамками композиции.