Челябинский глобус. Титульная страницаИз нашей коллекции

  Литература

Александр ПетрушкинАЛЕКСАНДР ПЕТРУШКИН

Александр Петрушкин родился в 1972 году в Челябинске, жил в Озерске, Нижней Туре, Свердловске. В Челябинске с 1998 года. Сменил множество средств добычи хлеба насущного: от дворника до медбрата. До 1998 года публиковался в газетах региона, впоследствии - в журналах "Уральская новь" (Челябинск) и "Аврора" (Санкт-Петербург). Лауреат 1-го литературного конкурса, посвященного 200-летию А.Пушкина. Автор двух малотиражных сборников стихотворных текстов: "Оборотень" (1998), "Улитка дыхания" (1999). В самиздате колобродят с 2000 года гранки третьей книги "Флейта Искариота: ритмичные тексты и пьеса".

Стихотворения * Архангел (рассказ)
 

пенелопа (2000)

отрезок был и плыл то льдом то светом то тряпками то ветошью играя
и так и так от сей земли до края чужого хлеба золотой пятак
порхал по комнатам пока мы спали там сиамскими животным игла я
и ты не воздуха порезы облетая скорее тьмы но простыней наждак

тая мы падали но дай зиянье той отобразить как женственное тренье
и грим не утемнился свив скрипенье стрекоз доверчивых как предвесенний дым
гнездом - прильнувши к дону он к харону ведет прочтенье
двух стертых в тени влажных тел в паренье преисподних балерин

подземный снег что усомнился в нас пасет осколки черепков пургой
несовременных пьяниц страсть изгой из шестируких змей
в танцующий живот кошачьей матери - оплаканной корой
                                                  лесных детей прощающихся с ней

на город падал дождь с изнанки скарб отсвечивал гурьбой песчанкой гости
вились у смерти близкой в горсти хитин под лампами в хитон перекроя
нам - насекомые оставлены себе в глазах у тьмой оплавленных костей
за осьминожьим щупом лопастей фонарных правили замочные края

а на заплаты медный грош слетел и на разломе прокипевшем бедой кровью
на узел речи безъязыкой голью нас завязал на спичке мертвых плач
нас корчевал на тронутой руке и утром на твоем виске казенной молью
из льда он остывал над тонкой бровью отметиной безбрач-

и-я предел в предместье метрополии уродство подземный танец кровного родства
страниц триада не узнавшая вдовства с которым здесь всегдашний треп напряг
                                                  и цезарь кесаренного - им в назиданье - скотства
                                                                                спит в панике постелей и клоак

там на запястье скрученный в спираль неровный шрам над хрупкими углями
закон - предвестие свидания с червями и как диагноз разложив озон
                                        на рукотворность с рукоблудием - ослепшими угрями
                                                            плывет под потолком с грехами в унисон

раскручен бледный шар опущен в кровь твою
отвоевав у ткани первородство двою как память идолам поклон
но не отпустит с брошенных Итак нас золотой пятак в броню
несчитано пропасть и замереть в обломках

там где источен след где узкие огни твоих ладоней
теплятся в плечах тем беззаконней чем прозрачней прах
пунктирно обозначив кислородом мы выбираем разговоры с ровней
кристаллизуя гелий на губах

короче правды двадцать восемь оборотов покинувшего влажную халупу
на позвонке треща в слепую лупу - творит из воздуха зима себе скелет -
любовников христовых скользкий вдох а выдохи их выльются в аборт в мадеру
расхристанные медленно дрожат и - меру выпивки преображают в свет

                    губами жадными - на швейной ленте осень сухие бабочки
                                        поникшие стихии как пальцы прачек говор чей
                                                  песком разлит в ложбинки между лядвий
                                                            морозом сжатых в обморок речей

оставленные спать ведут беседу с картонной вывеской и обрезью инако
чем до стакана над постельной брагой уснувший ангел пьет как воздух клей
                                                                      секреции животной век отплакав
                                                                                запоминаем выше и подлей

урочней кротких путь оттаявший Париж не перезрел но эйфелевой голос
зовет своих певцов забытый в драке волос и не находит им опоры в вышине
из лабиринтов крыш булавок мышь сморгнет июль и морось
нас ожидает чтоб сожрать как колос в проколотой холодной тишине


холеры прочной и другой заразы богемных братств и прочей алкашни
они идут чтоб сдохнуть здесь они из заморочек заключают надо пить
табачный пепел сквозь граненный хохот искусственной как человек мошны
голодный ветер нас оставит койкам чтоб на железе теплом нежно гнить

в тенях заборов стянутых готовых к отступленью на омуты прозрачных истерий
безлюдствовать на торфяных болотах под Сент-Женевьев-де-Буа под гимн
психопатичных милых идиотов двух-трех мегер и нищеты смотри
твои птенцы уходят морем не летая и ты сползаешь с набережной к ним


Невеста
(а дождь все идет)

и поскольку ты не осталась в кругах заблуждений
твои буквы отмоют не радость рутинную жуть
разливая по капле из градусников по фужерам
отдающую радость и светлокожую ртуть

и поскольку скользить по асфальту над каменной стружкой
нам не проще бесспорна лишь точность (она же верней)
мы завалимся тесно меж полбой и медной полушкой
сигаретами нежностью и ожиданьем корней

не найти а слепые плевки метят место флажками
для инъекций и зимней листвы подстоловая дробь
отдает все что может невеста предсвадебной драме
скотчем склеенным окнам машинам и прочим угробь

кокаин или волю и юлу или - об этом уволь
разговоры вести запивая на совесть секреты
забивая глаза без стыда деревянная голь
перекатит присловье слюни сопли секреты

на нелепую правду по рваным обрядам и шапка
переписчиком слыть клеить слякоть на беглой бумаге
перекрещивать дело гусиная мертвая лапка
чертит путь дармовой по еще не согревшейся влаге

по весной нерасхоженным картам падает хлеб
с поля в небо под бессезонный сапог
недоразвитый крест из прутьев пасхальных верб
кесаренных утренним солнцем на вшивый итог

без усилий червивых соленую плоть проедая
пот в бетонную кладку и штабелями любить
как стонала себя опровергнув больная Даная
под насильником божьим - веревочку что ли завить -

и исторгнуть невесту чтобы летела по вьюге
вымеряя фарватер вращением в складках морщин
и страшились лисицы в своем подзаборном испуге
сокрушая паленую шерсть прикус инь

не летит и не едет под старт тараканьи бега
сократились до срока ужались в посуду пустую
и оконную память и фарс от Пилата висит
до сегодняшних дней врастая в гибкую пулю

временами которые корни давно превзошли
своровать говорить все одно что о соре о воре
на полесье следы обезноженных колесниц
так ад в libitum сумерек в крупном помоле

филигранна овчина распятого пеплом Христа
фотографий начинка петлей холокосты на бедрах
оседает не жизнь нерожденные игры с листа
и звенят ударяя бесплодное дно твое ведра

(а дождь все идет
а дождь все идет)

отзвенят упадут а невеста все та же в загуле
неприметные швы опадают как слово с листа
беспохмельные судороги прочитав в Барнауле
отъезжаем к волкам наживая больные места

только снится печали отчалив лицо от лица
отличить невозможно наверно от просто не надо
чалим морги в надежде на ворох живых подлецов
а иуда был прав помазав исуса помадой

и беспомощна тяга к порнухе и ноют карманы
взмылив впалые стекла тоскливой скрипящей доской
и кривая смыкается в точку и партизаны
неожиданно врезав невесте находят покой

полигамная фифа пристрочит тугую строку
на аморфные нити фонем не синоним найти
не отроет амебные ямы что внизу что вверху
одинаково постны одиноко сиятельны рты

и мамоны блиц-кригов пораженье длиннее угря
устремленного мором которого видимо вовсе
не присутствует в кране хотя и не скажешь зазря
упустили мы воду на пушечный выстрел заносит

расцветает смоковница белым в канун рождества
раздраженный туман лепрозорий для черствого смысла
разжуем голодную пайку в конце естества
забивая на рукопись и на семью и на прочные числа

маршируя по снятой квартире ать-два-двадцать три
под фатою нет лиц ни живых ни дурных ни черта
лязг затвора замка готовясь услышать пли
только морок дождя получаем за чаем та

с известковой ладошкой проросла как Оле-Лукойе
но в дырявых зонтах языка шкодят дым и сквозняк
тень счастливой ползет коридора минное поле
зацепив что ее растворенье удачливый знак

вот и все вселенная смятая в кухни
смотровое окно как записка лежит на столе
(осве)жеванной книгой местного раннего Кюхли
и роняет молчанье босяк по добрейшей золе

видишь мертвое лишь прощено но оно сожжено
где-то между пращой и любовью которая нервно
утопилась в росе и лежать на углах как пшено
нас насилует свадьба - и льется в уральскую сельву

(а дождь все идет
а дождь все идет
и никак не приходит)

октябрь 1999 - 7 мая 2000

***

                                                            Е.Т.

Кропящий швы, как медленное слово
в потухшей местности, проникшей через край
плутать больные голоса пустейших копий.
На толокне аорт, запавшем в алфавит -
густой азарт, отскобленный до скорби
египетской - своеобычен. Дым

рассеян в коконе у глиняных червей,
съедающих приотворенный свет во мраке
скрипучем - словарями. Изголовье,
потраченное молью не верней,
чем численник двусмысленных безлетий.
Обетование - фалернским на крови -
нас выплеснет - для всепрощенья - в злобу,
в несрощенность терпимых половин.

Промокшее - как не было, и нет - вагонное белье,
и сигарет беспошлинно червонная немилость
или искус на спешное, по буквам
завязанное в пальцах у церквей,
где бред, проникший утро, есть порука
зачатия, а стыдоба сильней,

чем надоба. Раствор простывших пальцев
прочти неслышимо. Дописанный почти
не стонет - малое, как твердь, уходит вроде,
и бы - подобное воде - не доплести
из пауз узких. Оскорбленная юдоль
не проступивших в преступленье яви -
очнется на границе вьющих вереск
из тощего шиша медноголовой хляби.

А снега нет, а язвою литаний
не утолить почтовых мелких судеб,
и поутру следящий несравним
с неуследимым споротой обиды -
превыше листьев Беловодье моет клин
своих птенцов бумажных - не забудешь,

по слабости, угли горгоны - но
не сохнет на губах и не стареет,
к заутренней, кровь молодого мяса
с проворностью ямщицкой гонореи
на черних путах, в страхе светлых улиц,
где близость - означение пропали ...
но в смыслы камня входишь из ума,
не от того, что правый, а не правишь.

Колоть заиндивевший сахар или
шрам связок в эпителии. Ты - не
гортань ... но волосы зеленые сквозь стены
нас пробудят, когда мы им поверим -
и не словил" ни кайфа, ни печали,
а камень меры - слова вящий блуд.

Новый Вергилий

Немота есть инсульт вязкой, как серная, речи
в дыру прожженную ей сквозь древнегреческий кальций,
череп - осколок былого и будущего. Обеспечит
слово нам ложь: в лучшем исходе - карцер
в худшем - лучшее. Когда оставляешь печи
остывать, узреваешь - на выходе - повышение акций

своих, крематория, где погорел до расклада иного
посредством пишущей слепоты, родившейся в щепоти пальцев.
Пустота, которую можно ладошкой потрогать -
не вакуум, поскольку в ней Ты (несколько старцев
порхают вокруг того, что звал головой). И много
здесь своих Вергилиев из бывших разными наций.

"Игру помножить на икс уравняет имярек Зет" -
(попытайся вычислить смысл, неизвестные величины,
и записать, чтоб я их увидел) - схлопочешь привет
от известного, т.е. прошедшего, т.е. пропавшего. Мины
даже здесь, в темноте, дают внятный ответ
гуманизму. И постояльцы - терпимы.

От смешного до высокого - ангел один, но и
от человека до Бога - одна немота, которая
больше, чем - взятые вместе - иные пути:
потому что все земные - в Рим, только эта в ворох
облаков, обрывки пернатых или
рогатых. Рот - наделенная голосом пора. Я

не уверен в определении, но так легче
думать - в смысле: не думать, а говорить так
кровоточащей жаброй с песком, где твой истек Че
Гевара сквозь каменный кислород. Лак
поднебесной кофейни истерт. Тень, пройдя пыль в плече -
сильно ли я удивлен был, когда мой прах

заговорил со мной? - не справившись с отсутствием речи,
учит слова, чтоб обрести уход,
ночь, холод, фонарь... сам придумай. Отмечен
благом молчанья, землей просветленный крот,
то есть - Гомер, Эдип (закон безупречен,
и стало быть плох). Новый год

надо встретить с родней, и здесь ее больше,
чем там, где после трудов отсыпаешься ты -
Челябе, Москве, Файф-Нессе, Дании, Польше,
в отрезке земном. Из недостатков здесь: давка, дым,
грядущая драка, покойность. Скорчит
Дон Хуан Казанова фигуристо "алаверды"...

После инсульта - камера реанимации, та
медсестра, служитель хрупкого - потому что твердого - крова,
и память, как ангел крылом коснулся мрамором рта
и рек касаньем перьев - не бормотаньем - дословно:
"... в начале была кричащая немота,
и только после нее подступило молчащее слово".

2000, август 5

АРХАНГЕЛ

Дед Михайло умирал долго и легко. Без боли.

Без боли - потому что время приспело, старость зазвенела с Николаевой колокольни. Зазвенела, как бубенчики, подвешенные на - открытой сквозняком - двери.

Легко - от того, что нить, связующая душу и зябкое тело - поистерлась, поистаскалась - да так, что порвать ее смог бы младенчик, народившийся намедни. Легко, как наверное, святые лишь и умеют. Не зря односельчане иначе, как "архангел наш" не кликали его - Михайлу то есть.

Обстоятельный Архангел никак не мог позволить себе пустить смерть свою на самотек. Особливо - сие таинство. "Чай, не всяк век на этаж выше подымаемся" - говаривал он соседям. В том, что - именно - выше, он не имел никаких сомнений, так как жил по закону божьему, праведно, без греха.

Соседских жен не мацал - хотя и видным был, и многие бабы западали на него, да глазки строили, но ни одна из сударушек не дождалась. Так и прожил бобылем. Ребятишек не нажил. Ни законных, ни беззаконных.

Красть - не крал, да и нечего было. Разве что - нищету соседскую или глупость зажиточную.

Убивать - убивал, но кровососов поганых, что налетают с болот ближних, к сроку положенному.

Праздники чтил, посты блюл. Ни самогон, ни махру в расход не пускал.

По чину - себя вел.

И, к исходу седьмого десятка лет, дед перебрался жить поближе к богу, то есть в сельскую церквушку. Батюшкя Александр поселил старика в сторожку, оделил обязанностью охранять церковную, по-деревенски небогатую утварь, и еше - ухаживать, ростить огород и освященную скотину.

Стал Михайло божьим человеком. Когда церковь закрылась - поскольку охотников заменить отца, пошедшего на повышение, не нашлось - так и остался Архангел в своей келье ворковать. Не пожелал воротиться обратно, в мир. А за месяц до сего дня - поехал в райцентр: исповедался, причастился, сготовился к встрече.

И сегодня, утром, понял, что встать не сможет, да и не захочет. Теперь Архангел лежал на жесткой белой простыне и готовился умереть. Он знал, что будет взят в рай. Он веровал, что рай - это хорошо, а ад - только тело и его привычки. Он слушал, как трещат цикады, а теплый ветер - вошедший, подобно местному, в незапертые двери - гладил, едва касаясь, истончившееся лицо человека, теряющего свое имя, и баюкал безымянного.

Михайло улыбнулся, ему почудилось, что вместе с южным ветром, кто-то еще, неуловимый, золотистый, не имеющий ни черт, ни лица, на которое можно было бы положить эти черты - зовет его с собой. Вперед и вверх, туда, где все будет хорошо.

И потом - пришла тьма, так как бога не было, нет, и не будет.

Никогда.

Хватились Архангела много дней спустя.

То, что осталось от него опосля жаркого и влажного лета, земле отдали. Одна незадача: как собрались селом всем поминать - так как-то и ничего не вспомянулось. Одно лишь все говорили: святой человек.

2000, март 22