Челябинский глобус. Титульная страницаИз нашей коллекции

  Литература

АЛЕКСАНДР ЧЕРЕПАНОВ

Студент IV курса Челябинской государственной академии искусств и культуры

УХОДИ

Я не был его другом, но теперь мне кажется, что все случившееся каким-то образом сблизило нас. Звали его Константином. Кто-то сказал однажды, что он сильная личность, я не придал атому значения, так как не считал его токовым. Напротив, он обладал скорее некоторой внутренней неустойчивостью: был резок, иногда чересчур груб, часто нервничал, ссорился и не терпел возражений в свой адрес. Я попросту не мог себе представить, что такой человек может быть "сильной личностью".

Но однажды я поимел на себе его взгляд, пронизывающий и напряженный, взгляд с отблеском воинственности. С того момента я убедился, что глубоко в нем бесспорно сокрыта неимоверная мощь.

Когда я познакомился с Ириной, его женой, в их отношениях уже назревал кризис. Они часто, иногда по несколько раз в день ссорились от того, что он безумно ревновал ее, постоянно и совершенно беспочвенно. А потом между ними словно пробежал холодок - они начали избегать друг друга, не никак не могли разойтись вовсе, что-то еще связывало их.

Я очень любил эту женщину и все время на что-то надеялся, хотя наш роман был обречен на скорое окончание. Мы как-то внезапно сблизились с ней. Просто она заметила, как я за ней наблюдал, вглядывался в ее очарование, только и всего. А потом повисла пауза и весь окружающий нас мир точно соскользнул в какую-то незримую бездну ирреальности, завернувшись воронкой, и на момент погас. Через мгновение, вспыхнувшее и навсегда утраченное, все вокруг захрипело и снова пришло в движение, но я уже чувствовал бархатный аромат ее лица.

Не знаю, что она находила во мне,- мы никогда не говорили об этом. Я думаю, она не могла сказать того, о чем я постоянно думал, но не решился спросить у нее. Она не хотела мне врать, поэтому молчала. От нее нельзя было услышать ничего серьезного; никаких размышлений (высокопарности она презирала), заумных речей, отдающих философией - об этом, как и об истинных своих чувствах, она молчала. Молчала она так, что становилось легко и понятно все, о чем она думает, что чувствует. Мы почти всегда беседовали молча.

Финал оказался каким-то скомканным, как в неудачной книге, с привкусом недосказанности, потом обиды и уже позднее отчаяния, ведь она так ничего мне и не сказала.

Затем они внезапно уехали, а вскоре он вернулся один, молчаливый мрачный. Казалось, он утратил в жизни все, что радовало его и теперь безутешно страдает.

Он изменился, начал думать по-другому, иначе чувствовать, даже говорил теперь намного тише. Что-то не отпускало его, не давало покоя, словно выжигало его изнутри. Он стал пить. Как-то, уже достаточно подвыпив, он подошел ко мне н. уставившись своим новым тусклым взором, в котором не осталось и намека на прежнюю его силу, сказал: "Я ведь все понимаю... Ты - как я... Нас обоих предали..."

Не знаю... Нет, я не считаю произошедшее каким-то обманом, а тем более предательством, но своеобразной закономерностью, повседневной несправедливостью. А он не мог так легко пережить это, так и не позволил себе.

Только спустя некоторое время я узнал, что же с ними произошло, кажется, он сам все рассказал очередному, совершенно незнакомому собутыльнику, а тот еще кому-нибудь. Очевидно, так история дошла и до меня.

Признаться, она произвела на меня неизгладимое впечатление, хоть и была
совсем банальной, а так как я был знаком с ними обоими, то все события достаточно ярко представляются в моем воображении.

Поселились они в маленьком городке, отдаленном от остального Мира, чтобы отдохнуть. Но отношения не налаживались, скорее наоборот, как будто что-то хрупкое выскользнуло из рук и разлетелось на мелкие осмолки. Снова бесконечные ссоры, скандалы и его невыносимая ревность, которая ужасно ее утомляла. И в какой-то момент произошел тот самый щелчок, когда ничего уже нельзя вернуть.

Она молча смотрела на него, а он кричал, ругался, метавшись по Комнате, даже угрожал, но она точно не слышала, а только смотрела, пыталась заглянуть в его глаза. Все, что она дотоле ему сказать, собралось в единственную слезу в уголке ее глаза. Прокатившись по щеке, слеза чуть блеснула на солнце и испарилась. Он глядел на нее заплаканными глазами, в которых уже потух отблеск воинственности. Она не проронила ни слова. Наверное она еще долго смотрела на него, а потом тихо сказала:

- Уходи...

И "сильная личность" ушел.

Стоял ясный зимний день. Я снял шляпу, и, немного постояв молча, осторожно смахнул снег с мраморного памятника, где бесстрастным резцом кто-то выбил его имя и даты жизни, и закурил, потом, притворив чугунную оградку его могилы, пошел прочь. Под ногами хрустел снег, дул легкий ветерок, а мне было грустно, грустно до слез, хотя я не был его другом и почти не знал его.

Челябинск, 19 октября 2000 г.

ПРИЯТНОЕ НЕДОРАЗУМЕНИЕ

Времени было где-то около полудня. Я сбежал с работы много раньше обычного, - пожаловался на сильнейшую головную боль (соврал, конечно) и пошел домой. День стоял чудесный, светлый, и я старался идти помедленнее, - от постоянной спешки выработалась привычка к быстрой ходьбе, - наслаждаться не жарким летним днем и полной свободой, ведь впереди целый день и никакие срочных дел. Благодать и спокойствие.

Для полного счастья нужно было сесть на скамейку в ближайшем сквере, сначала подышать свежим воздухом, а потом выкурить сигарету. В плохие дни кажется, что не хочется курить, но все равно покупаешь сигареты и куришь по инерции, машинально, тогда вкус дымы чертовски неприятен, и после него остается горькая приторность в горле и на языке.

Я достал сигарету, - она была белой, с серебряным колечком около фильтра, - вынул зажигалку и вдохнул ядовитое зелье. Сначала закружилась голова и поплыли, перепутавшись, мысли, точно я долгое время не курил и это была первая сигарета после перерыва. Я никогда не думал, что курение может быть таким приятным занятием. Мне захотелось побыстрее докурить и еще немного посидеть в сквере. Так было так хорошо.

Рядом со мной на лавку шлепнулся старик. Я еще издали приметил его, потому что он показался мне смешным. Он был в плаще цвета беж и коричневом берете, хотя на улице было совсем не холодно, - старики всегда одеваются теплее. Он шел
целеустремленной походкой, плавно поворачивая головой из стороны в сторону в
такт ходьбе. Есть заводные игрушки, - зайчики или мишки-барабанщики, - которые
так же, как этот старик, вертят головой. На нем были очки с толстенными линзами, отчего глаза превратились в маленькие щелочки. Он смахивал на китайца, и я назвал его про себя Лао-Цзы, тут же рассмеявшись своим ассоциациям. Лао-Цзы тем временем попросил у меня сигарету. Я дал ему две. Тот, покуривая, о чем-то заговорил. Он так быстро тараторил, что я не успевал ничего понять, но постоянно кивал в ответ, делая вид, что со всем согласен. Мне захотелось домой и я, сказав старику: "Вы совершенно правы", покинул сквер и направился прямиком к дому.

Солнечные лучи приятно запутывались в ресницах, и я застенчиво жмурился. Сквозь подошвы ботинок ощущались неровности булыжной мостовой. Я играл сам с собой, стараясь идти только по камням и не наступать на трещины.

Дома было светло и пахло солнечным теплом. Я первым делом отключил телефон и сел обедать. Есть не хотелось и меня хватило лишь на чешку крепкого чая. Устроившись на подоконнике перед открытым окном, я снова закурил. Меня клонило в сон. В доме напротив шла своя жизнь. Какие-то ребятишки на балконе поливали цветы из разноцветных леек - ярко-оранжевой и зеленой с белой ромашкой. На другом балконе загорала прехорошенькая блондинка. Слышался гул машин и улюлюкание троллейбусов, придыхание легкого ветра и стук доминошных косточек о столешницу, - каждый день во дворе собирались мужички и, под видом игры в домино, пили горькую.

Становилось душно. Я окинул взглядом кабинет; все было на свои местах: на столе печатная машинка, заваленная ворохом бумаг, на постели книги отдельно от своих суперобложек, которые я обычно складывал в ящик стола. На глаза мне попался исписанный вручную лист, валявшийся на полу в яркой полосе света. Я прочел. То оказался рассказ, который я начал писать, но так и не закончил. Я и забыл о чем он, хотя начало показалось мне вполне приличным. Это было письмо героя к его возлюбленной. Кроме письма на листе, собственно, больше не было ничего. Я подумал, что от него не будет никакого проку, так как продолжение я все равно не помню. Хотелось чуточку похулиганить и я, аккуратно сложив из листа самолетик, запустил его в окно.

Он хорошо полетел, - спокойно планировал, пока легким ветерком не был подброшен кверху, затем, обогнув несколько летних снежинок тополиного пуха, продолжил пикировать. Очертив в воздухе последний полукруг, бумажный "боинг" совершил мягкую посадку на балкон последнего дома, где загорала девушка. Мне стало любопытно, что будет дальше и я подкурил еще одну сигарету. Девушка развернула лист и прочла. Было видно как она смутилась и слегка покраснела. Затем она начала смотреть по сторонам, выискивать отправителя письма, - либо тайного воздыхателя, либо попросту хулигана, Остановив взгляд на мне, - дети с лейками вряд ли могли написать такое письмо, - она улыбнулась. Я помахал рукой, как бы подтверждая, что это сделал я. Она пустила воздушный поцелуй.

Как хорошо, - подумал я, - это неудачный рассказ получился таким чудесным самолетиком. Девушка была такой милой, с красивыми глазами, доброй улыбкой, что я не удержался и послал ей в ответ свой воздушный поцелуй.

25 ноября 2000 года

ВАСИЛИСА

Косая кондукторша Василиса листала пейзажи за окном троллейбуса мутным утренним взглядом. Так начинались долгие дни круговых маршрутов, которые складывались в еще более бесконечные месяцы. Сотни совершенно незапоминающихся лиц проходили сквозь ее взор каждую минуту: деловые люди в белых от снега запорошенных дорогих шапках (боже, как она завидовала их женам), розовощекие школьники, вечно недовольные пенсионерки с сумками, наполненными каким-то хламом, простые работяги, жалеющие деньги для оплаты проезда, задумчивые студенты в холодных плащах, - все сословия и классы были равны в давке городского транспорта.

Зимнее утро плескалось тысячью солнечных зайчиков, ласкающих ей лицо и волосы. Она очень хотела спать и сейчас, пока людей было еще не слишком много, могла немного подремать. Она сильно уставала от такой работы - трястись в холодном транспорте, постоянно выслушивать оскорбления. Кому это будет приятно?

Раньше она работала в книжной лавке, продавала книги. Туда по какому-то давнишнему знакомству ее пристроил отец: директором магазина была какая-то несбывшаяся институтская любовь. Лавка была в отдаленном районе города, поэтому посетителей было немного и всегда было время что-нибудь почитать. Она очень любила читать все подряд и от такого чтения у нее формировался свой литературный вкус, свои привязанности и антипатии. Теперь она могла заявить своей сменщице, что "Анжелика" бездарная книга, и что Флобер куда интересней. Но вся беда была в том, что сменщица не читала ни "Анжелики", ни уж тем более Флобера, так как запоем смотрела телесериалы, от которых была просто без ума. Нет, до литературы ей явно не было никакого дела. А Василису более всего расстраивало то, что ей не с кем поговорить о литературе, которую она очень любила.

Она была на редкость жизнерадостной, но каждодневные треск мотора и перестуки трамваев, отдаленно напоминавшие азбуку Морзе, постепенно сделали ее пессимисткой, а уж после смети отца - фаталисткой. Раньше она говорила: "Ничего, все образуется, все будет хорошо". Теперь она плевала на все: на то, что мир несовершенен и несправедлив, что мужчины не обращают на нее никакого внимания (только проездные показывают), а их жены смотрят на нее с презрением и втайне думают: "Хорошо, что я не такая".

Праздники и даже выходные были для нее высшей точкой одиночества, ведь в будничные дни она хоть сколько-нибудь виделась с людьми: с сослуживцами, с начальством или хотя бы с "клиентами", а те дни, когда она отдыхала, были для нее страшнее рабочей сутолоки.

Вставала она по привычке всегда рано утром и день, не предвещающий ничего, жарко обнимал ее.

Делать было нечего, поэтому она постоянно делала уборку, чтобы не запускать состояние своего жилища. Но вечно прибираться тоже когда-нибудь надоест... Так и ей в один прекрасный день надоело смахивать пыль, мыть полы, отирать - теперь она могла себе позволять простое безделье. Летом она брала с собой какую-нибудь книгу и уходила в парк, чтобы погрузиться там в манящий мир образов очередного романа. Зимой она попросту ничего не делала или же читала дома, лежа на диване, а иногда на полу. Когда же чтение наскучивало, наступало время невыносимой маяты. Кроссворды она не любила, потому что очень мало чего могла там отгадать, да и считала это занятие бессмысленным времяпровождением. Но, боже, как она любила мечтать... Это был ее конек, тут она могла дать себе простор мысли и ролю воображению - какие могли быть в такие минуты книга и какая к чертовой матери уборка.

Мечты захватывали ее и с силой подбрасывали вверх так, что она чувствовала необычайный подъем, мечты будоражили ее, и она ощущала себя вакханкой, жрицей какого-нибудь неведомого бога Мечты, которому сама себя приносила в жертву.

Потом медленно надвигался вечер и наступало похмелье. Желание мечтать куда-то улетучивалось, и она оставалось совершенно одна. Тогда на смену мечтаниям приводило более скучное занятие - приготовление ужина. Мечты сильно выматывали, и после обильного потока грез всегда просыпался сильный аппетит. Ужинала она быстро, не растягивая и не смакуя. А дальше заворачивалась в черную простыню ночи, и вот тут-то ей было не убежать ни от себя, ни от прошлого, ни от настоящего. Бессонница была ее верной сожительницей и беспощадным палачом.

Раздражающие скрежет будильники обрывал все ночные страдания, и восход солнца был пропуском в новый день, и она надеялась, что он будет не таким бессмысленным, как прошлый. Работа в какой-то мере спасала ее от тяжкого бремени одиночества, на работе она забывала, что по ночам ее мучает бессонница, и что уже тошнит от жизни, все это как-то забывалось...

Но, будучи одинокой, она сознательно не хотела заводить ни кошку, ни собаку, ни даже крохотного хомячка или попугайчика, потому что боялась сделаться похожей на одну из тех пенсионерок, что под конец жизни боготворят своих домашних питомцев и напрочь забывают людей, даже родных перестают уважать, - поэтому, в одинокие праздники или выходные, она предпочитала разговаривать сама с собой или се ворсе молчать, нежели доверять свои мысли ничего непонимающему кастрированному коту.

С каждым днем она приходила к мысли, что незачем дергаться, стремиться к каким-то непостижимым высотам, до которых ей никогда но дотянуться, что правильнее всего заниматься своим делом и делать его хорошо. Как замечательно будет, думала она, если каждый, сделает то, что на самом деле должен сделать. На ум сразу приходил пример, который всегда приводил ее отец, пример из жизни муравьев. Где бы она ни была, что бы ни делала, она всегда помнила о "муравьях", в которых, как ей казалось в детстве, содержался какой-то тайный смысл, чего она не могла тогда понять и взять на вооружение.

"Ведь как живут муравьи..."- в ее памяти звучал голос отца, такой мягкий, чуть надтреснувший, она так отчетливо слышала его, будто он как обычно сидел на кухне и курил, а она была в другой комнате, отчего он всегда говорил чуть громче обычного, чтобы она не могла пропустить ни единого слова... Странно, но ей казалось, что он на самом деле сидит сейчас на кухне, она почти ощущала запах табачного дыма, горьковатого и очень неприятного. Но здравый рассудок в конце концов одерживал лад нею верх, и она понимала, что кухня, конечно же, пуста, и что отец никогда больше не придет и не закурит, сидя ни кухне, и разговаривая с ней оттуда. Раньше она, когда подобные видения посещали ее, быстро вскакивала и бежала, в надежде обнаружить там своего милого папочку. Теперь она никуда не бегала, а сидела спокойно, пытаясь сквозь тиканье часов уловить его голос и как можно дольше хранить его в своей памяти.

"Ведь так живут муравьи - снова до нее донесся голос из кухни, любой, даже самый крошечный хитиновый комочек, несет какую-то очень нужную веточку в свой любимый муравейник, а значит, выполняет свою задачу - и все в этой громадной муравьиное массе заняты своими веточками, зернышками и прочими очень важными для них делами. Они так живут, может потому они счастливы и им больше никто не нужен. Может быть и назначение человека в этом же - выполнять свое дело, но вся загвоздка в том, чтобы найти именно то занятие, для которого ты предназначен".

И она тоже стремилась качественно делать свою работу, хотя и не была уверена, что именно она предназначена, но изо дня в день ей было все сложнее заставлять себя продавать билетики, которые все равно никому не нужны, которые при выходе из транспорта, пассажиры выбрасывают (она сама всегда так делала, когда еще не работала кондуктором), а счастья ей, увы, от этого не прибавилось.

А как ей хотелось стать счастливым: забросить эту чертову работу и выйти замуж, за любимого человека. Да, ей нужен был любимый и любящий ее человек. Он обязательно, она так решила, должен походить на отца: добрый, образованный и непьющий, и много чего другого, она даже точно не знала какими качествами должен обладить ее будущий избранник, но хотела, чтобы он был непременно похож на ее отца.

Каждый день на работе, они рассматривала мужчин и определяла для себя подходит ей в мужья тот или иной представитель сильного пола. Бородатых она ненавидела, к усатым относилась безразлично, а глянцевые, выбритые до лоска лица ей тоже не очень нравились. "Да ты ужасно капризная - оказала она однажды себе - в твоем ли положении капризничать?" Но за мужчинами она все равно наблюдала и оценивала их как ей того хотелось. Главным для нее были глаза: те, которые впиваются и от взгляда которых бросает в дрожь. Ей нужны были глаза, где она увидит ТО САМОЕ, она даже не могла понять , что именно должна увидеть в этих глазах, но как только она сможет рассмотреть то самое, она тотчас поймет, что это мужчина ее мечты.

Она часто представляла себе свою семейную жизнь: не как у других, наполненную не нудной бытовухой, а отношениями иными, где преобладают нежность и взаимопонимание, где совершенно исключены всякого рода разногласия, а уж тем более ссоры, где быт сам собой отойдет на второй, не очень важный для них с мужем, план. Ее муж будет самым чутким и ласковым человеком, про которого говорят, что это настоящий мужчина. Они будут без ума влюблены друг в друга. Он будет дарить цветы, носить ее на руках, читать стихи и петь серенады, а она будет с ним самом счастливой из женщин.

Грезы о счастье ни на секунду не отпускали ее, можно сказать, что жила она лишь благодаря этим мечтам о безмятежной жизни, о спокойствии, о времени, когда она снова станет жизнерадостной, когда сможет безо всяких опасений завести себе любимую собачку...

Вопреки всем ее мечтаниям о ТЕХ САМЫХ глазах и о чувственном начале в семейной жизни, мужчины всегда проходили мимо нее, не бросая даже торопливый из простого любопытства, взгляд в ее сторону. Никто не дарил ей цветов и не говорил комплиментов, а праздник дня ее рождения был самым мерзким днем в году, который, как и новый год, она обычно встречала в компании своей сменщицы, говорившей лишь о мексиканские сериалах.

Тем не менее, совсем недавно у нее был мужчина. Они прожили вместе год или около того, а потом как-то внезапно разошлись, даже не объяснились, не сказав, друг другу на прощание ни слова.

Он был совсем не похож на ее отца и на титул "настоящий мужчина" - не подходил по всем статьям: малообразованный, худой, почти тщедушный, сутуловатый, а главное, в его глазах не было того самого блеска... Одно было хорошо - он не пил, что очень радовало ее. Но, несмотря на то, что он был далеко не идеален, она почему-то не могла оторвать от него взгляд. Она часто видела его на работе, он был то механик, то ли какой-то наладчик - все это не интересовало ее, потому что в нем была какая-то особенность, приковывавшая ее. Смотреть на него без внутреннего волнения она уже не могла, что-то, глубоко в душе, трепетало и обдавало сердце и все ее нутро нежной тепло той, будто внутри находился мощный источник света. Когда она видела его, то становилось спокойно, ничего другого уже не хотелось, нужно было только смотреть на него, любоваться им, ни в коем случае не отводить взгляд, и наслаждаться трепетным мерцаньем, переполнявшим ее изнутри, от которого прерывалось дыхание и учащался пульс.

Теперь она думала только о нем, и все мечты сводились к одному - быть с ним. Но оставалось загадкой, чем он мог так ее увлечь, и тут же это становилось каким-то ненужным, мелким, бытовым и мешало наслаждаться жизнью. Ей постоянно хотелось видеть его, она явно ощущала в себе недостаток его общества, его улыбок, его странных, но таких прекрасных и манящих взглядов. Если ему приходилось уходить с работы раньше обычного, - дальше день или вечер шел насмарку, и жизнь сама организовывалась в стройные ряды и направлялась к одной цели - снова видеть его. Он стал для нее чем-то сверхъестественным и возвышенным, она даже не могла объяснить себе это, не могла распознать, чем же все-таки он является для нее. Она даже боялась с ним знакомиться, потому как не хотела, чтобы все ее надежды и желания лопнули, как надувной шарик.

Познакомились они спустя недели две, а то и три. Знакомство у вопреки ее мечтам, оказалось простым, лишенным всякой романтики, и даже несколько суховатым. Как ни странно, но это совсем не разочаровало ее, скорее напротив, она хотела как можно тщательнее узнать его, разобраться в его привычках, чувствах, желаниях - она жаждала впитать его, впитать и окутать собой... Она очень хотела его полюбить.

Он оказался младше ее и был немного простоват, без потайных желаний и идей, без несовершенных подвигов. Поначалу он показался ей несколько приземленным, но потом она привыкла к этому. Читать стихи и петь серенады он ей не собирался, и она сразу поняла это. Но пламя в душе ее не охладевало, хотя уже и не множилось. Оказалось, что у них очень мало общего: он не любил читать, ненавидел мечтать, потому что не верил в это и считал глупостью, гулять он опять-таки но хотел и этого уже было достаточно, чтобы понять, что он не тот, кого она ждала в своих снах.

Первая ночь была самым ярчайшим событием, произошедшим за время их совместной жизни. Потом все продолжалось слишком однообразно: они сами того не заметили, как быт с головой поглотил их. Они то и дело решали вечные, никогда не иссякающие, насущные проблемы. Он постоянно носился в поисках дополнительного заработка, а она ходила на 6азар и по магазинам и таскала оттуда огромные сумки с едой для уставшего после работы мужа. Банально. Она потихоньку начала забывать, что ждала от супружеской жизни совсем другого. В итоге же она получила то, что имела на сегодняшний день. Впоследствии их жизнь стала напоминать ей работу - скука.

Потом они уже начали часто ссориться, что очень ее расстраивало. Бывало, после очередного скандала он оставлял ее, всю в слезах Дома, а сам, демонстративно хлопнув дверью и, сыграв несправедливо обиженного, на всю ночь уходил на свою старую квартиру. Она чувствовала себя забытой и брошенной. В такие ночи она не спала, потому что слезы, горечь и обида не давали ей покоя. Наутро он, конечно, возвращался и они, перебивая друг друга, будто спеша сообщить что-то жизненно важное, вымаливали прощение: он у нее, а она у нею. Казалось, что после таких разговоров они никогда уже не будут ругаться, но проходило какое-то время и все начиналось сначала.

Затем они стали охладевать друг к другу и им перестала быть нужной нежность и взаимопонимание - они просто по инерции продолжали жить вместе.

В конце концов, наступил тот день, когда она, придя поздно вечером после работы, обнаружила квартиру пустой. Он собрал свои вещи и ушел. Просто ушел. Странно, но она не плакала, не сожалела о том, что ее бросил мужчина - ей почему-то было все равно. Когда потом, после того как разошлись, они виделись на службе, то делали вид, что ничего, собственно, и не было, что они совершенно чужие люди. Он, судя по его поведению, не собирался ничего ей объяснять, а она попросту не желала видеть его после такого ухода "по-английски". В глубине душ она, конечно же, не понимала, почему он молча, как будто совсем беспричинно, покинул ее.

По прошествии нескольких дней она уже не вспоминала о нем, а только ужаснулась однажды, что почти год провела с человеком, о котором совсем не вспоминает теперь. У нее так и не получилось его полюбить.

Единственным мужчиной, которого она действительно любила, был ее отец. Только он говорил ей, что она самая красивая женщина, потому что для него она была самой красивой. Больше подобных слов она не слышала ни от одного другого мужчины.

Был ясный солнечный день, когда умер ее отец. Казалось, человек не может умереть, когда все вокруг цветет, поют птицы, и одуванчики покрываются нежным пухом. Но бывает смерти, когда солнце греет так, что слезы, бегущие из глаз, мгновенно испаряются. Не хочется, чтобы в такой день была смерть, не верится... Похоже, что кто-то сыграл с ним жестокую шутку и все на самом деле совсем не так... Но, боже, голова раскалывалась от того, что сердце никак не желало воспринимать действительность, а здравый смысл постоянно твердил, что реальность есть реальность и с ней придется смириться.

Хорошая погода поначалу помогла перенести удар: ей вовсе не хотелось плакать, а на душе было ощущение праздника. Такое приподнятое настроение бывает обычно в воскресение, когда все дела сделаны, и можно отдохнуть в свое удовольствие" Но рассудок снова подсказывает, что никакого праздника нет, и уж тем более никакого веселого настроения и быть не должно. Она постоянно одергивала себя и хотела заплакать. Заплакать нужно было обязательно. Но заплакать не получалось.

Было душно. Через открытое окно в комнату попадали смешанные головокружительные запахи цветущей природы, ЖИВОЙ природы. За окном, в доме напротив, играла музыка, а во дворе какая-то молодая мама, улыбаясь солнечному теплу, катила но дорожке разноцветную детскую колясочку; кудахтали около подъезда старушки - Василиса всей душой хотела оказаться сейчас там, за окном, в наполненном светом дворике, ей очень хотелось туда... Вокруг нее ходили какие-то люди: знакомые, но были и такие, которых она не знала. Все это было не важно, не имело для нее никакого значения, - ей все равно хотелось уйти...

Организацию похорон взяла на себя ее тетка, освободив тем самым Василису от процедуры, которой она ужасно боялась, и, сказать честно, даже не знала, как к ней подступиться.

Все вокруг сложилось в чудовищную дисгармонию звуков. Она сидела, уставившись в одну точку, и чего-то ждала... Ждала, сама не зная чего...

А потом была истерика... С ней никогда прежде не случалось подобного: слезы брызнули из глаз, челюсти оголись от какого-то внутреннего спазма и тело начало биться в бешеных судорогах. Какие-то люди снова начали суетиться вокруг нее, утешать и предлагать капли. Все вокруг гудело и бесформенно выло. Ей не хотелось принимать никаких капель, не хотелось успокаиваться, не хотелось ничего... Она сильно кричала, кажется, даже ударила кого-то, но вскоре приступ окончился и она успокоилась.

Сквозь сон она еще слышала обрывки фраз, но теперь все голоса казались ей чужими: "Бедняжка..., "Ей так тяжело..." Среди них она, напрягая слух, хотела отыскать единственный голос, голос своего папочки... Потом она почему-то стала думать о цветах: какие лучше цветы подарить папе на день рождения. Потом она испугалась от того, что папа никогда не покупал в транспорте билетов, а всегда пользовался проездными... Но все это приходило к ней в сонном полубреду и очень скоро она крепко заснула.

Кондукторша Василиса листала пейзажи за окном троллейбуса мутным взглядом. Воспоминания душили своей тяжестью. Перед ее взором проплывали заиндевелые деревья, улицы, мрачные серые дома, люди, спешившие с работы домой, - усталые, а иногда даже злые. Никто из этой обезличенной толпы не знал о ее бедах и радостях, пусть даже маленьких и незначительных, но которые все-таки были в ее жизни. Никому не интересны были ее мечты и слезы по ночам, так же как и ей были не нужны страдания и счастье всех тех, кто покупал у нее билеты.

Подходил к концу один из дней, наполненных безразличием. Было уже все равно, что завтра предстоит вытерпеть еще один день круговых маршрутов. День, который ничего не изменит. Она, кондукторша Василиса, знала это и больше не верила в сказки о лучшей жизни и давно уже перестала мечтать.

12 февраля 2000 года