Челябинский глобус. Титульная страницаИз нашей коллекции

 

Литература

ДЛЯ ЧЕГО НУЖНЫ ПИСАТЕЛИ?
Новая книга Кирилла Шишова "Варламовские тетради"

Сам автор отвечает на этот вопрос так: "Наверное, только для того, чтобы не просто замечать, но и записывать закономерности добра на этой земле..."

Форма книги -- тетради, почти дневники, состоящие из стихов и прозы. Прозы не всегда художественной, но всегда достоверной в деталях. Время действия -- три года: 2000, 2001, 2002. Место действия -- село, названное в честь основателя Верхне-Увельской слободы Варлаама Красильникова, в ознаменование подвигов его. Герой -- человек.

В книге собраны размышления Кирилла Алексеевича о переломном времени. Времени, когда одно изрядно истоптанное историей и историками тысячелетие сменяет новое, с иголочки, без единого пятнышка и морщинки. Формальность -- от рождения легендарного человека, отсчитали круглое число лет и объявили эту дату "миллениумом" -- линией перемены эпох.

Попробую выразить впечатления от прочитанного, назвав каждую часть в соответствии с авторским замыслом.

ОТМИРАНИЕ ВЕКА

Век двадцатый у Шишова, как гроза, которая "уходит спешно, ругаясь, шамкая, ворча". Уходит время, но еще не ушло. Рановато, рассматривать, препарировать как лабораторный образец век, который побил все исторические рекорды по жестокости и безжалостности, по количеству озарений гениев в науке и искусстве, по отрыву от колыбели человечества -- Земли. И берется лирический герой за ревизию окрестностей, того, что видно невооруженным глазом: дома, ближнего леса, дороги, сада, друзей живых и ушедших. Особо пристальному изучению подвергается время, выраженное в возрасте автора. Выводы -- один печальнее другого.

Одичавший Дом, простоявший полвека -- пол-сумасшедшего века -- без хозяина, с трудом поддается приручению. То и дело проявляет норов, постоянно открывается разными гранями своего неспокойного характера.

"Нам целый мир -- пустыня" - это о природе. Думал ли Александр Сергеевич, что через неполные двести лет его слова обретут такую зловещую интерпретацию. Можно сколько угодно созерцать по телевизору экологические катастрофы то на побережье Средиземного мора, то в бразильской сельве, но когда лес, видный из окошка сельского дома, нездоров, поражен какой-то хворью... Тут уже не до созерцания. Хочется встать, хочется вмешаться, хочется крикнуть... Тем более, что гибнут самые что ни на есть российские деревья -- березы. Так недалеко и до судьбы чеховского вишневого сада:

...вырубит топор ухарский
На топку символы Руси.

Кто-то скажет, что уж больно патетично, но больно и потому патетично.

Как трудно достаются в мире истины --
Семья и дом, и дети, и стихи,
Когда сопротивления бесчисленны
И так сладки и неги, и грехи...

Все чаще из круга знакомых и друзей уходит кто-то не сказав ни слова. И не окликнуть, не попросить прощения, не вернуть ситуацю к началу пути. Возраст юности сменяет возраст зрелости, возраст потерь и философского к ним отношения. Небольшой цикл стихотворений так и называется "Возраст мудрости". В них -- не ответы, в них только поиск направлений к возможным ответам на вечные вопросы. И отчаянный вскрик: "Жаль, когда старики умолкают. Сам стариком становишься. Одиноким волком".

Большую часть первой тетради занимает венок сонетов "Поездка в Аркаим". Сонеты -- любимая поэтическая форма автора. Строгость их формы сама призывает к строгости и ясности мысли. Где как на на Аркаиме -- месте паломничества наших современников, в некоем прагороде, построенном на месте щедро осиянном космической энергией размышлять о судьбе мира и века, о путях человека и Человечества. Вывод неутешителен:

Распятия Природы на кресте
Мы жаждем, обуянные соблазном...
И эти -- уж не детские -- проказы
Откликнутся не мифом о Христе.

Казалось бы, дальше ехать некуда. Как говорила героиня пьесы Михаила Рощина: "Гиря -- вот она -- в пол уперлася". Но художник тем и отличается от простого смертного, что находит сразу несколько выходов из безнадежной ситуации. И находит, как настоящий мужчина, -- в женщине:

О, Женщина -- владыка ритуала,
Искусства мать и дева красоты,
Природу на себя ты обменяла,
Самой Земли приняв в себя черты.

И с этой истиной не поспоришь.

НА РАЗВИЛКЕ

Новая тетрадь. Новое время. Развивая тему женщины, автор приходит к парадоксальной параллели: закончился век -- умерла мама. Ее жизнь впитала в себя время, срослась с ним. Эта параллель будет прослеживаться на протяжении всей тетрали. Прием довольно известный: большое познается в малом. Но тут жизнь-перевертыш подбрасывает сюрприз. Одно-другое тысячелетие, а уж тем более один-два века -- мгновение для планеты. Космос же человека необъятен. Так что малое -- время, познается в большом -- в человеке.

А мамы не будет. Не будет
Теперь уж совсем. Навсегда.
Пусть март даже воды разбудит --
Замерзнет слезами вода.

А мама была молода,
И кто ее нынче осудит,
Что брак ее был безрассуден
И много принес ей вреда.

И дочь появилась в изгнаньи,
И сын в нищете родился,
И муж на войну, на закланье,
Ушел. И исчез. И иссяк...

Теперь -- все былое... А горе
Стоит, как и прежде, во взоре...

Вторая тетрадь почти полностью посвящена исследованию космоса человеческой души. Встречаются там стихотворения на злобу дня: о Чернобыле и производственном объединении "Маяк", о первом президенте России и о Гражданском форуме. В состав тетради даже включен вариант предисловия к книге, в котором автор, рассуждая о глобальном значении России для человечества, приходит к тому же -- единица важнее чем множество. "Родившись на стыке континентов и веков, вышколенный истязанием духовной жажды целого, беру я в руки перо, чтобы поведать самому себе смысл моей собственной судьбы, в которой влиты тщета родителей и учителей, наставников и сотоварищей, соузников мрачных эпох и ревнителей поисков Совести и Чести..."

И новый поворот. Горе ухода матери трансформируется в Балладу о сумасшедшей матери-России -- самое сильное и самое трагическое стихотворение книги:

Не покидают мать, когда больна,
Пусть даже сумасшедшая она,
Хотя она торгует лишь собой --
Схвати ее и уведи домой;
Печь растопи и тесто замеси --
Корми, но ни о чем не расспроси.
Пусть убежит без разума опять --
О подаяньи станет умолять --
Иди, подай и поцелуй ее,
И снова уведи в свое жилье.
И ночь и день ухаживай за ней --
И пусть пройдет еще не мало дней --
Любовь и нежность, верность и тепло,
Пусть станут для тебя, как ремесло.
.............................................................
Вот так, земляк, и нет иного нам,
Чем быть до смерти верным матерям...

Что еще сказать после этого? Все будет лишним.

ПОБЕДА НАД СОБОЙ

Но Кирилл Шишов находит новый путь. Новый и для него. Замечательный цикл из семнадцати стихотворений "В твоей стране..." показывает нам нового поэта. Любовь и только любовь может притушить горе, помогает обрести новый смысл жизни. Сонеты Шишова перекликаются с сонетами Шекспира и Петрарки, Бальмонта и Северянина, со стихотворениями Юрия Живаго.

Как совпадают наши силуэты,
Когда свеча отбрасывает свет...
Рифмуются, как строчки у сонета,
Груди и впадин плавный силуэт.

Сопряжены вдвоем мильоны лет,
Как горы с небом на закате лета,
Мы сладко замираем от секрета
Гармонии, ища в себе ответ.

И в этой бесконечности контакта
Прохладной кожи, пальцев, рук и губ
Сама Природа с ей присущим тактом
Колдует только с теми, кто ей люб.

Она нас отбирает бессловесно
Какой-то сказкой близости чудесной...

Третья тетрадь вся о любви. Попадаются там случайные стихотворения о разном, но их случайность только для того и нужна, чтобы мы -- читатели -- не забывали: временя меняются. а любовь остается. Такой странный вывод, такой странный итог второго тысячелетия от Рождества Христова, двадцатого века человечества, верящего в Иисуса из Назарета.

Не могу не отметить одно стихотворение из третьей тетради: "Голубиная стая" -- еще одна парадоксальная аналогия:

...мы птицы,
Любим вольный и юный полет
И воркуем, коль время влюбиться,
Истлеваем, коль время придет...
Мы - не хищники, нрав голубиный,
И не очень большие творцы...
Высыхает отец возле сына...
И помет мечут в деда птенцы...

Книга захлопнута. Варламовские тетради перелистаны. Переходный период истории закончен. Пришла пора настоящего осмысления. Интересно, сколько веков понадобиться, чтобы понять прошедшее? Наивную попытку предпринял Кирилл Шишов: с налета, с наскока осознать что такое жизнь. Этим занимались до него, этим будут заниматься после него. Но для этого и существуют писатели. В этом их предназначение, что бы об этом не говорили.

Владлен ФЕРКЕЛЬ