СВЯТАЯ НАУКА О книге стихов "Азбука жизни" В. Осипова и Н. Ягодинцевой "Святая наука - услышать                                   друг друга Сквозь ветер на все времена..."                                   Б. Окуджава Знамением времени становятся энциклопедии. Начало XXI века, тревоги и итоги тревог заставляют нас -- россиян -- стремительно и торопливо переосмысливать времена и эпохи, переставлять акценты и находить ранее скрытые смыслы во всем: в природных явлениях и рукотворных памятниках, в забытых личностях и в литературно -- психологических надрывах. Все это образует громадные банки данных, которые теперь легче хранить в компьютерах или запрятывать в толстых дорогих книгах, чтобы и там и там оправдываться перед будущими поколениями за возможные огрехи и ошибки, несовпадения замыслов и планов -- словом, время требует глобальных систем... Поэзия -- этот скромнейший и дерзновеннейший вид магического знания -- тоже способна на подвиги. Только она укладывает свою космического масштаба информацию - в несколько кратких строк, способных прожить века и несравненно глубже затронуть человеческое сердце и разум, чем самые величайшие библиотеки и все энциклопедии мира. Чего стоят лаконичные слова: "Не то, что мните Вы -- Природа..." (и т.д.) Но даже в поэзии возможны открытия, доселе не имевшие прецедентов в самом методе, в монтаже замысла, подобно тому как киномонтаж, синтезируя разные отрывки видеоряда, придал им новый, неожиданный смысл, будоража зрителей на столетие вперед (эффект Кулешова, открытый в начале 20-х годов прошлого века). Книга "Азбука жизни", составленная двумя авторами -- опытными поэтами Вадимом Осиповым и Ниной Ягодинцевой, тоже открывает неожиданный ракурс от сопоставления стихотворений, написанных на одну тему одновременно Мужчиной и Женщиной -- нашими современниками. И это не просто темы, взятые наугад, а темы судьбоносные истинно поэтические, начиная от оценки собственного "Я" (имя, душа, судьба, автопортрет, исповедь) до нарастающего охвата - "мы и мир", "творчество", "мир страстей", раскручивая затем "солнечные колеса дня, года, всей жизни...". Авторы в предисловии говорят: "В нашей азбуке отдельные "буквы" понятий также невероятно сложны, как мир вокруг нас... Узнать самого себя, свои корни, ощутить силу творчества -- и найти себя в вечном -- вот путь поэта", -- пишет Мужчина. А Женщина вторит: "Создавая общий мир, мужчина и женщина идут навстречу друг другу... Из нашей азбуки складываются судьбы, ибо жизнь выращивает душу вокруг крохотной искорки идеального, Божественного смысла...". Попробуем и мы, идя вслед за якобы "азбучными" понятиями двух Провожатых, пройти круги первообучения в школе самоанализа наших современников, памятуя, что Поэзия Российская так и не имела ни одного полноценного диалога ярких поэтов, сосредоточенных на совместно выбранных экспромтах - упражнениях┘ (ни Пастернак, ни Цветаева, ни Ахматова на это не решились). И первый цикл "Это -- я" сразу и иронично высвечивает добродушную "простоту" самохарактеристик ведущих: тут и скромное звание "обычной женщины" привычной "к земным чертам", и мужской навык "брать судьбу на веру", "читать пальцами тело", быть двуручным, "двуличным...". Правда, Женщина изящно добавляет в автопортрете: Ты красавица? - О, нет! Ты счастливая? - Да полно! Просто к зеркалу невольно Привыкаешь столько лет... А Мужчина лукаво исповедуется перед травой: Тайнами приговоренными Я с травою поделюсь И с глазами просветленными Сам к себе назад вернусь... Но декларативная простота и будничность -- всего лишь прием, ожидание ответной реакции читателя на доверительность. Далее в цикле "Мир и мы" Мужчина поначалу будет так же простодушен: "Как я на тебя ложусь, а ты говоришь: "Легко..." Так же легло на Русь снежное молоко...". Далее он сообщает так о собственной стране: Она давно занемогла, а жить пыталась по старинке, Себя совсем не берегла, теперь -- устраивай поминки. И кстати, кстати, господа, где чья в ее наследстве доля? Мела холодная беда, закрыв глаза небес и поля... И все же "Небу России" он остается верным: Как я выпущу из рук беззащитный этот круг? И остался я атлантом посреди ветров и мук... Женщина не менее удручена судьбой собственной страны Как безутешно плачет медь вдоль синей белизны! Мне было б легче встретить смерть, чем белый лик луны... И добавляет: Не спросит: чего ты ищешь, взрезая тьму и свет? - Покинувшим пепелище обратной дороги нет. Но ты еще прочитаешь бездонных очей упрек: Как же ты покидаешь то, что не уберег... Так авторы лаконично и точно вводят, наконец, читателя в контекст современности, где трагедия и исповедальность -- единственно возможный тон диалога, ибо только так можно подступиться к мощному рывку на горние высоты Правды... И вот начинается жесткая тема "Творчество", где мужской голос берет верный настрой: Ничего не будет дальше, чем сегодня и вчера, В этой тайне величайшей -- вся игра... Неуловимо то мгновенье, когда листы черновиков, Уже не плод воображенья, а отражение веков... Но это благо, что не можешь себе наметить ту черту, С которой вечность потревожишь, а сам отступишь --                                                                                    в темноту... Твердость и бесстрашие современного поэта -- вещи относительные: мы живем не в эпоху дуэлей или политических доносов, и сложнее усмотреть сущность происходящего, чем написать эпиграмму или обличительный куплет. Поэтому ценно, когда, собравшись на тризне, друзья "соберутся помянуть -- прочтут четверостишие -- и снова ей огнем блеснуть из вечного затишья". Здесь нет позы или снобизма непризнанного гения -- такие иллюзии в провинции излишняя роскошь. И Мужчина - Поэт, умудренный опытом бездуховности современников, размышляя о творческом чуде, констатирует: Если будешь способен на чудо, никого не заманивай ввысь -- Поднимайся наверх и оттуда за предавших и умных молись... Ну, а смерть не имеет значенья - сколько раз обрывалась строка От того, что нажмешь с облегченьем на холодную точку курка... В цикле следующем -- о круговороте дня -- оба голоса, Мужчины и Женщины, доселе говорящие в разнобой, вдруг начинают словно обретать слабую способность слышать друг друга: ОН: Твой огонь неприкасаем -- пальцы обожешь,           Но легко мы угасаем, если рядом ложь... ОНА: Среди бескрайних сырых полей и домиков-развалюх           Глухое молчанье земли моей обжигает мой слух...                                                                                 ("Свеча") ОН: Все, кажется, выпито, выжжено... Но опять открываю скрижали...           Свиваются простыни, смотрит окно, и тонкое лезвие жалит. ОНА: Я знаю все, что я хочу сказать, но речь ее была такая мука,           Что никакою силой не связать могучий ток неведомого звука.                                                                                 ("Бессоница") И вдохновенная мужской поддержкой, Женщина все смелее декларирует: Учись, новорожденный свет, вбирай тепло, металл и камень! Слова, звучите под руками -- протест, мольба или сонет. Счастлив, кто раньше всех пробудит свободный колокол небес! Спешите, помните, что здесь другого времени не будет!                                                                          ("День") Так читатель бережно и осторожно вводится в центральный цикл книги "Большое солнечное колесо" -- годовой круговорот уже не будничной, а переосмысленной метаморфозы бытия России с ее четкой сменой времен года и тончайшей нюансировкой биографических картин настроя души наших современников, владеющих всей палитрой красок слов и акварелью тонких аллитераций: "Дом детства", "Дом любви", открывающие этот цикл -- поистине шедевры балладного типа, которые невозможно привести в отрывках, кроме такого: Пирует жизнь с ее приливами, с ее утратами несметными, Где мы посмели быть счастливыми,                               несчастными -- и даже смертными.                                                                       (ОНА, " Дом любви") Времена года всегда благодатны от прикосновения подлинной поэзии. Перекличка двух зорких Поэтов делает этот цикл особенно зримым, полным красок, деталей, тонких обобщений: Много ли, мало ли верст и веков -- Шелест полозьев, удары подков, И над покорным молчаньем изб Флюгер безумный, жалобный визг.                                         (ОНА, "Февраль") Март изменял направо и налево, Светясь улыбкой грешной и хмельной -- Ночами спал со снежной королевой, А днем гулял с распутною весной.                                         (ОН, "Март") Из бани пар летит, клубя, кипучий жар стакане чайном... Я понял вдруг, что без тебя все это было бы случайным.                                                   (ОН, "Август") Возвратишься ли? -- Бог весть! А вспомнишь ли? -- Не знаю. Меж осенних частых звезд я другое вспоминаю...                                                   (ОНА, "Сентябрь") И думаешь порой полночной, когда покой и тишина: Какой беспечной и непрочной душа тоской окружена...                                                   (ОНА, "Ноябрь") Ты одна меня зовешь, жалобно и звонко, Голос к вечеру сорвешь, плачешь, как поземка...                                                   (ОН, "Декабрь") И, все-таки, подлинную глубину авторов, их все нарастающий контраст в самобытности высказываний раскрывает цикл "Мир страстей", само название которого подразумевает предельную напряженную откровенность... И Женщина именно здесь -- наконец-то -- становится подлинной героиней творческого поединка... Именно Она способна воссоздать "Тайну времени"... Деревья становятся выше, а люди светлей и легче. Что это? -- спрашиваю. Время -- говорят -- оно лечит... Оно любопытно по-детски и жестко совсем по-детски Как по сырой штукатурке прежде писали фрески, Так и оно рисует: в воздухе -- и навечно, А нам остается угадывать -- кто это? -- Мы, наверное... Только Она тончайше передает "Тоску по живому": Что-то медленно зреет во мне, как в яблоке солнце, Как в черном семечке -- зеленая высота. Я глаза подниму -- и небо, смеясь, коснется Своего округлого, теплого живота... Если Поэт -- охотник и стрелок -- еще героизирует убийство (пусть дичи), то Она наслаждается встречей тигра... с бабочкой, запоминающего этот миг "великой библии природы"... Страх живых существ, тайна иконописи, настороженная нравственная чистоплотность -- все это остро передает поэзия Женщины, говорящая Ему - Мужчине: Постой! Мы дерзко вторглись дальше, За тот предел добра и зла, Где без обмана и без фальши Я лишь молчанием жила... Постой! Не дай пролиться взгляду В другой, такой же зыбкий взгляд. Вина ли, меду или яду -- Что ни нальешь - все будет яд.                               ("Соблазн измены") И, наконец, как приговор дерзкому и ревнивому "хозяину жизни" вещие, почти древне-былинные увещевания: Чернее вечернего воронья Хмельная и жаркая речь твоя. В степи каленой твой крест потерян В июльских грозах стоит твой терем. А ты в воротах, как тать с мечом, В безумной ревности уличен...                               ("Ревность") Именно Ей понятны и жажда власти Мужчины, и созданный им "Каменный мир людей", которого уже боится сам создатель оного┘ И, естественно, замыкая книгу уникальных диалогов, Женщина, становясь Пророчицей, пишет: Душа перетекает Из формы в форму: Камень, незабудка, Синица, человек, могучий разум Вселенной, и опять сначала: камень... Мы воздвигаем статуи и храмы, Мы складываем тюрьмы и казармы, А камень раскрывается на свет: Из трещины травинка прорастает...                               ("О вечном") И пусть Он, изнемогая в неравном поединке, с солдатской простотой скажет в финале книги: И возвестила мне душа, Что ни к чему считать потери, А нужно будущим дышать А в настоящее поверить...                               (ОН, "Память") То Женщина - Поэт печально ответствует: Пусть благовест сердце качает, как будто младенца, И сердце молчит, И чьи-то глаза все пытаются в небо вглядеться Сквозь пламя свечи...                               (ОНА, "Память") Да, это прекрасная мудрая книга -- впервые в отечественной литературе сведя великолепных мастеров слова в поединке философского осмысления земного и небесного круга бытия -- представляет отечественному читателю поистине энциклопедически глобальный срез двух сосуществующих сегодня Цивилизаций Земли... Одна -- великий, творчески-энергичный, зоркий и цепкий патриархат, эпоха героев и вождей... Другая -- молчаливый, скромный, чуткий к природным тайнам мир женщины, матриархат, мир потаенный и неуступчивый, гордый и нравственно-ранимый, талантливый именно в сострадании к живому и уязвленный бесцеремонностью героев -- созидателей "казарм и тюрем"... Надо ли говорить, как нуждается в такой исповедально-целительной поэзии современный молодой читатель. Правда, читать эту книгу следует, как выразился ровно сто лет назад Александр Блок, "с прохладой", медленно перелистывая страницу за страницей... Видимо, не зря книга появилась в медлительной провинции, на Урале, где люди еще не разучились думать над прочитанным, а поэты хранят классическое поэтическое наследие в ясности языка и возвышенности строя души... Кирилл ШИШОВ, член Союза Российских пиателей, лауреат Всероссийской премии им. Мамина - Сибиряка январь 2006 г. Челябинск